"БЕГУЩИЙ НОЧЬЮ ПО СТЕПИ МОРОЗНОЙ ГОЛОДНЫЙ ВОЛК - ТОТ ПОНЯЛ БЫ МЕНЯ..."
СТАТЬИ
АННОТАЦИЯ К НЕИЗДАННОЙ КНИГЕ ЮРИЯ МОРОЗОВА
"ЕСЛИ БЫ Я НЕ БЫЛ РУССКИМ"


( Для всех, кто ценит литературное творчество Юрия Морозова, для ознакомления с содержанием книги будущих издателей, а также тех, кто поможет спонсировать издание книг Юрия )





В книгу под общим названием «ЕСЛИ БЫ Я НЕ БЫЛ РУССКИМ» войдут:
«Налево от вечности»
«Если бы я не был русским»
«Зона возврата»
«Парашютисты»


НАЛЕВО ОТ ВЕЧНОСТИ –
Если следовать современным тенденциям и попытаться определить жанр этого литературного произведения, то можно было бы назвать его «гротескным триллером». При попытке определить время действия событий, ориентируясь на столетний возраст одного из героев, Иосифа Джугашвили, получаются 80-90-е г.г. ХХ века, то есть период «Перестройки». Своеобразная «перестройка» происходит и на сцене «мини романа». Это и годы бытия самого автора, угодившего в эту расщелину времени.
В «Налево от вечности» мы впервые сталкиваемся с Морозовским понятием «анти»: «антигерой», «антилюбовь», но не «антимиры» . Антигерои укрепятся в своём существовании в последнем романе Юрия «Догоняющий ночь».
Мир «Налево от вечности» искусно и ярко преломлён фантазией автора. Это явный гротеск, полюбившийся, может быть, с этих пор Морозову.
Пусть герои имеют реальные имена, но, вступая по воле автора «в жизнь», они становятся героями-наоборот.
Александр Исаевич С. вместо того, чтобы попасть в ГУЛАГ за неосторожное письмо другу-фронтовику с высказыванием о Сталине, как о неважном стратеге, был вызван в Кремль и возведён в чин генерала НКВД. Он участвует в «великих событиях тех дней», когда Донбасс, Кузбасс, Днепрогэс, БАМ и всё пр. , «превышающее высоту в 2 м» сносится на новом историческом этапе. « Ударники труда за день разбирали стены 20-метровой высоты, а бывшие шахтёры засыпали шахты со скоростью, в 1000 раз превышающей, скорость их прокладки». И вот уже единственным нетронутым местом остался только центр Москвы. Идёт строительство Великой Российской Стены, «пыль над территорией СССР стояла месяцами». Хрущёв руководит возведением 1500-метровой статуи вождя народов на Уральской гряде имени 20 съезда КПСС. Сталину минуло сто лет. Его омолаживают «вытяжками из мозгов еврейских девочек, ежедневно вкладываемых ему в мозжечок». Концепция вождя Чудовища, вождя-вампира и мира вокруг него доводится автором до полного абсурда. Побочным продуктом лечения вождя и всей верхушки власти является невероятная эрекция, «которую не может сдержать даже железная воля» Джугашвили и т .п.
Тем временем, трудовой люд, который питается исключительно консервами из морских водорослей и работает по 14 часов в сутки, вынуждают спать только на спине, выложив руки поверх одеяла. И вот, лишённый даже примитивных сексуальных эмоций, он трансформирует свои репродуктивные силы сначала в левитацию, внезапно уносясь и исчезая в небе. «Летунов» сбивают пулемётными очередями, зенитными и ракетными снарядами, но стало не хватать боеприпасов. И вот учёный-мутант создал «ловчие сети», подключённые к высокочастотным генераторам, раскинувшиеся над любыми мало-мальски населёнными территориями. Устанавливал сети Александр Исаевич. Левитации прекратились, но тогда люди стали проваливаться под землю. Не дремал в своих изобретениях и Т.Лысенко, изобретя гибрид человека и растения. Возник своеобразный кентавр, произраставший прямо у станка. А когда он умирал, то прекрасно использовался для производства досок.
В мир человеческих ассоциаций нас вводит лишь любовь молодой пары, Глеба и Лори. Глеб при разборе виллы одного партийного босса, обнаружил тайник и подземный ход, куда он и убегает со своей возлюбленной, попадая в ореховую рощу на берегу чистого, но мёртвого озера.
Тем временем, фабрики и заводы давно ушли в прошлое. Действуют лишь мини фабрики на 3-5 человек, по изготовлению одежды из крысиных шкурок (остальные домашние животные вывелись уже много лет назад) да фабрики производства консервов из водорослей. «Зачем учить кого-то на врачей, инженеров и т. п, если НКВД выкрадет их, где надо»…
Вертолёты выслеживают влюблённую пару и возвращают их в руки властей. Александру Исаевичу поручают разобраться с беглецами. Глеб открывает ему тайну «летунов» и «шахтёров», подобно которым он со своей возлюбленной вскоре ускользает из лап охранников. А сам А.Исаевич начинает мыслить свободно: «Где-то есть разумная, трезвая, красивая жизнь, а здесь, налево от истин, любви и верности, что делает он, сознающий всё это. Домой и побыстрее»…
Постепенно обнажается одна из главных идей автора – рабство сидит внутри нас. И только мы можем себя освободить от него, в чём бы оно не состояло. Государство строило Днепрогэсы, а потом разрушало их и всё «до основания». Что может быть бессмысленнее в цепи событий – строительства, разрушения, нового строительства…
Фантазия автора открывает удивительную картину, за всеми абсурдами которой вырисовывается вполне реальный мир, высвобождая светлые мыслящие пласты психики читателя, невольно заставляя задуматься о сути своей собственной жизни, о способе своего бытия.





« ПЕРПЕНДИКУЛЯРНО ЭПОХЕ»…


Роман «Если бы я не был русским» создан Юрием Морозовым во второй половине 80-х годов ХХ века. Коррективы внесены автором в 2005 году. Хотя привязка к эпохе «Перестройки» и отчасти и «брежневскому» периоду носит только признаки «системы отсчёта», включающей в себя, как известно, время и систему координат, где и происходит «нечто», на самом деле мысли, идеи, переживания Юрия всегда вне времени, вне эпох. Читатель, бегущий не по поверхности сюжета и зигзагам резких выпадов автора, в конце концов, сам понимает это, оставшись в конце повествования с главным героем, Серафимом Бредовским, приковавшим себя цепью на скале среди горной страны, так сказать, с глазу на глаз. И почему бы ему не жить как все и что ему было надо?
Повествование, часто принимающее жёсткие, даже детективно-пародийные формы, отличается стилистической выдержанностью, написано прекрасным, образно точным художественным языком. Автор называет себя «манипулятором», призывая читателя к размышлению и убеждая, что ситуация в этом пласте времени и с этим героем складывается так, и ничего с этим не поделаешь.
Гротеск и сарказм в этом произведении Юрия Морозова достигает своей наивысшей точки. Абсурд человеческих судеб укладывается автором в совдеповско-перестроечную систему координат. Главный герой, судьбой которого «манипулирует» автор, последовательно и логично выбывает из человеческого общества, потому что « на Земле конца ХХ века. На одной шестой части Серафим был явно лишним человеком».
Краски создаваемого полотна густы и плотны, сатира достаточно зла… Но ведь многое из всего нарисованного продолжает существовать ныне, хотя видится нами в более светлых тонах. В первом варианте эпилога Юрий Морозов делает интересные, угадавшие будущее выводы: « Литература перестала быть искусством и превратилась в разнообразный инструмент… Если бы я не был русским, да Серафим оказался не столь ярко выраженным славянином, да господам народным манипуляторам быть бы чуть-чуть поевреистей, что ли, книга наша получилась бы не столь бредовой, и глядишь, продавалась бы не хуже прочих…» но тогда « ушёл бы Серафим из моей памяти в другое измерение, а так не уходит. Мы ведь с ним привыкли друг к другу, я к нему - мученику, он ко мне - мучителю». Серафим – мученик, а окружает его вечный бред. Помимо мучений обычными человеческими страстями, душа его отторгает и ту долю признания его таланта, которую приняло «то» общество. И порою читателю, может быть, непонятны эти муки Серафима: « Когда я в очередной, бессчётный раз, пью кофе, омерзительный напиток, освящённый пятью поколениями неврастеников, я в бессчётный раз, ощущаю бессмыслие своего существования». «Может быть, я выживу. Другое дело - для чего?» «Жизнь – это болезнь, которая, к счастью, легко излечима». Есть доля шопенгауэровского пессимизма, но лишь доля, потому что большая часть ситуаций и образов комичны.
Чего только стоят «Сарказмы» и рассказ «Вовка Глухой» (произведения Серафима Бредовского). По стилистике они в чём-то напоминают Хармса, отличаясь мастерством зарисовок, остроумием, удивляя и заставляя по-новому посмотреть на привычные вещи.
«Я ловлю обрывки инопланетных разговоров прохожих..» «…они сами настигают мои израненные земным многомиллиардным пережёвыванием одного и того же уши: квартира, мясо, рубли, развод, аборт, пенсия».
Встречи с женщинами, к красоте которых так чуток поначалу Серафим, начинаются романтически ( загорающая на солнышке с обнажённой грудью лыжница Аделаида-Юлия на лесной поляне, нежная возлюбленная Лина), но постепенно переходят в фарс и даже полное безобразие. Лина имеет свойство напиваться, живёт с нелюбимым мужем, сочетающим в себе весь букет неприглядных человеческих качеств. У Аделаиды Серафим неожиданно вступает в драку с её любовником, падает с лестницы, угодив головой в мусорное ведро.
«Все, или, по крайней мере, многие, хотят добра, а делают, в конечном счёте, недоброе». Серафим сознаётся, что в нём издавна жило чувство превосходства над людьми, «и чувство это было неприятно ему тоже сыздавна», были противны и «карманные наполеоны».
В будущем важное лицо в обществе, глава «Русского союза», а в начале повествования муж Лииы, любовницы Серафима Бредовского, хитрый и непорядочный Жорка Аверьянов, уверенно и без сомнений лавирует в мутной воде своего времени. Приехав из Закавказья, где он увлекался боксом и для приобретения невероятной силы был приучен тренером есть сырое мясо с сахаром, в Ленинграде он стал ненавистником «чурок» и «жидов», вообще приобретя многие чертами фашиствующего мэна. Однако Жорка «умён» задним умом, и зря свою голову под удар не подставит, да и по чужой – пусть бьют другие.
Возлюбленная Серафима, Лина, предпочла « самообман законного брака самообману любви», оставшись с Аверьяновым.
Нечастые авторские ремарки, как бы со стороны, на события и главного героя, обнаруживают, прежде всего, космополитизм, пацифизм, вневременное мышление и христианский настрой, которые участвуют в «манипулировании» персонажами, их движении в канве романа.
Вот появляется картина начала «Перестройки». Многие нынче совсем забыли её. Очереди, первые платные туалеты, «бесплатное хамство и вечная грязь, разруха, неустроенность». В первом рассказе Серафима «Лабиринт» -
фантастическая очередь, движущаяся через его узкий, витой коридор, «гипертрофированное ощущение абсурдности общественного устройства».
Время убыстряет свой ход, идеологии перекраиваются, писатели и писательницы, родившиеся во множестве, кидаются на «модные темы». Редактор журнала М., покровительствующая и пытающаяся «научить правильно жить» Серафима, типичная «проститутка» от литературы, в новую «эпоху» уже редактор журнала « Секс и национальное самосознание».
Серафим, как гвоздь, который Бог вогнал в крышу этого дурдома : « Над Россией поставлен опыт: как долго можно гадить себе в штаны и не чувствовать от этого никакого урону? Кто поставил над нами этот опыт? – американцы или другие цивилизации или мы сами – не имеет значения». В « Главе для Рэя Бредбери» вполне чувствуется апокалипсис по-российски. И « не мы будем отгораживаться железным занавесом», а от нас, может быть, это будет «энергетический» занавес. А пока граждане бегут на Запад любыми способами. Знакомая Серафима, «лыжница», оказывается буфетчицей на судне, плавающем за границу (и занять этот «пост» ей стоило большого труда). И «даже в области балета» мы уже не можем быть «впереди планеты всей». Таланты бегут в Америку, как и их поклонники и поклонницы и т.д.
Но главный апокалипсис – в душах, он и в том, как полагает автор, что слово «нравственность», скорее всего, будет забыто в следующую «эпоху».
В главе «Полнолуние» автор затронул почти все проблемы 80х. Вот сбежавший от неуёмного храпа хозяина квартиры, где обитает Серафим, он бредёт по ночному кладбищу. Кстати здесь впервые в литературных опусах Юрия Морозова появляется подобие некоего «призрака» без лица в бесформенной одежде, который является знаком «Мира иного». Какого? Это будет загадкой вплоть до романа «Догоняющий ночь». А пока Серафим бредёт по кладбищу, где повсюду блики, лунные тени, Ангелы, с отломанными крыльями… и разверзается бездна. Вполне реальная «целина», вспаханная бульдозерами. Здесь скоро пройдёт магистраль, помчатся авто по костям. Автор замечает: « Мы и так уж проехали бульдозерами по своему историческому прошлому, по культуре, науке и пр. Одной дорогой, одним ангелом больше или меньше, что это сейчас изменит?» «В королевстве тотального вранья почти невозможно докопаться до правды, и от этого меня охватывали приступы некрасивого, не интеллигентного бешенства».
Но вот веет «сквозняк демократии», подрастают, как грибы на поляне, партии, в том числе и «Русский союз», куда органично вливается Жорка Аверьянов. Другие ещё по-старому сидят в «Кочегарках». Именно там зародилось явление, названное позднее «Вторая культура». Дворники, работники котельных, ещё в 70-е, частенько были стопроцентными интеллектуалами, поэтами, буддистами, позднее и рок-музыкантами… Вот и Серафим попал в «кочегары». На огонёк, поговорить до утра, кто только не заходил – русофилы, русофобы, христиане, кришнаиты… Заходил и один бывший «афганец», поразивший «котельное общество» своей откровенной и ужасной песней об ужасных делах. Спев её, он «забивал косяк» и «молча уходил куда-нибудь в ночь». Но, как я уже отметила, всё менялось тогда так быстро. И в отличие от Серафима, рокеры долго голов не ломали над вопросами купли-продажи. И ещё не остыли струны от обличительных песен про «мальчиков-мажоров», как они уже сами засели на телемостах, за круглыми столами в приличных домах: « Рокеры вышли из подвалов, на них пошёл спрос, и какие там, к чёрту, идеалы, когда за один концерт по пол «штуки» отстёгивали»…
«никто, и сами рокеры, не заметили, как из авангарда прогресса довольно быстро превратились в развлекательное шоу, доступное даже домохозяйкам». И вот постепенно вырисовывается «герой нашего времени» :
«Герой нашего времени - монстр. У него нет ни тяги, ни потенции к положительному герою и нет способностей или смелости, хотя бы притвориться им и осмелиться надеть на себя его светлые одежды».
В беседах о роке Серафим отмечает, что «этимологическое сочетание «русский рок» для меня адекватно американской балалайке»… Он подробно анализирует этот тезис. Впрочем, споры «котельного общества» заводят лишь в тупик, как и всякие споры. Очень интересны сентенции героя на разные темы. Например, о творчестве: « Он по себе знает, что творчество…это…интимное противостояние перед миром, Богом, красотой – интимное не создание, но угадывание того, что незримо реет в пространстве везде и во всём и нужно только медиумически преклонить к этому эфиру своё забубённое ухо…» «С течением времени Серафим стал замечать, что рокеры всё меньше говорили о своих, пусть смутных, идеалах, а всё больше о съёмках клипа и ТВ, о гастрольных поездках, гонорарах, авторских правах и посещении ВААП».
В целом, общество во всех своих слоях двигалось в мир культа денег, славы, поиска удовольствий, куда оно успешно прибыло ныне, расплатившись душевной пустотой, «фабрикой звёзд» и прочими «достижениями»…
« А Серафим бродил один, что во все времена считалось довольно опасным занятием».
После оставления навсегда своей трудовой вахты в котельной, Серафим написал «Сарказмы» («творчество заурядного русского кочегара»). Это произведение в произведении. Цитировать его бесполезно, потому что пришлось бы воспроизводить целиком. Заглавие говорит само за себя. Этот вид юмора чёрен, точен, во многом коренится «в Хармсе», столкновения со знаменитыми именами только с виду злобны, они не против них, а против трафаретов мышления… В общем, редкий читатель Юрия Морозова достаточно умён, чтобы разобраться самостоятельно, а другим всё равно не объяснишь.
В «демократической кутерьме» вышла в свет книжка Серафима: «Книга стояла на полке книжного магазина во всей своей безобразной простоте и трогательной беззащитности. Каждый мог взять её и надругаться над ней и каждый мог не взять её и тем самым надругаться тоже»…
Серафим получил деньги за книгу и, несмотря на многообещающие свидания с Линой , Юлией-Аделаидой, покинул город, продолжая искать успокоение своей мятежной души и никому, в том числе и ему, неведомой правды, уехал с «белыми братьями» в горы. Но и здесь оказалось всё то же. «И что за невезение Серафиму! Куда не ткнётся – всё одно и то же: инстинкты, комплексы да голый фрейдтзм…» Встреча с другом-художником и другом друга в красном галстуке и чёрном пиджаке (отличительные особенности членов «Русского союза» в романе) в «Погребке», расчувствовавшегося за водкой при воспоминаниях «нищего прошлого», окончилась ссорой и дракой, 15 сутками отсидки Серафиму, но не «приятелям». Милиция отнеслась к ним « с пониманием», к этим «тупоголовым жидоморам», как их окрестил Серафим.
И вот накопилось в душе его столько, что украв в своей бывшей школе пистолет, натренировавшись стрелять по свечкам, задумал Серафим хлопнуть на «их» митинге главу « Русского Союза». Но и террор не удался, потому что главой-то оказался Жорка Аверьянов. А Лина, стоявшая в толпе совсем рядом, поцеловала Серафима. Бежит Серафим оттуда под крики «Вся власть Союзу», теряет пистолет. Весна. Набережная. Литейный мост. Полёт с моста в бездну. Только вспоминает Серафим, что он умеет хорошо плавать.
Покоя Серафим Бредовский не находит и в монастыре, где он было умиротворился и начал трудиться в тишине и на лоне природы во славу Божью. Ведь бежал он из города без документов. Пришлось уйти.
И вот добрёл он до деревни Удово. Крохотной деревушке, а когда-то бывшей большим селом на 120 дворов. Жили нынче тут несколько старух, Володька Глухой да мальчонка Костя. Поля давно поросли сорными травами, а дороги размыли дожди… Описание того, как живёт Удово и его оставшиеся поселяне мы, а вернее автор, нашёл в рассказе Серафима, оставленном в домишке, где тот жил некоторое время. Рассказ назывался «Володька Глоухой». Послал автор рассказ редакторше М. в её журнал «Секс и национальное самосознание». Рассказ не напечатали, зато прислали абсурдный ответ, более абсурдный, чем жизнь в деревне Удово, где разрушились не только дома и коровники, но и нравы, традиции, вера.

Володька Глухой как бы дружил с мальчиком Костей, которому он сначала случайно отрубил палец, а потом постепенно Косте пришлось отдать почти все выступающие части своего тела, чтобы не потерять дружбу Глухого, являющуюся для него единственным развлечением и ценностью в этой глухомани.

«В преддверии весны оцепенение и чувство богооставленности усилились. Человек науки объяснил бы это отсутствием витаминов и солнечного света, но мыслящие люди нашего времени, и я в их презренном числе, с подозрением относятся к слову «наука», находя в нём что-то от паука фонетически, а онтологически нечто прямо противоположное этимологии этого слова, означающего всего-навсего суеверие ХХ века».
Бегство Серафима из деревни окутано мистическим ужасом его души и отсутствием реальных причин к этому. Ночью он выбежал, «сорвав крючок и распахнув дверь, нечленораздельно мыча, со стоящими вертикально на голове длинными, уже полуседыми волосами…» « Широкую просеку, на которой он очутился, заливало лунное серебро, словно театральную сцену в момент любовных объяснений».
Художественным противовесом абсурду ситуаций, гротескам, является глубокий лиризм автора, сила владения тем, что он бесконечно ценил в русской культуре – возможностями русского языка.
Опять к Серафиму «приближался антропоморфный ужас в виде человека в бесформенной одежде…» приблизился и исчез. А Серафим «…словно человек, внезапно попавший на Юпитер»… «оторвал от земли многопудовое тело и, утвердившись на чугунных ногах, сделал первый шаг во всё сгущающееся и не предвещающее ничего хорошего будущее».
Мчится, уносит Серафима в никуда таварняк . В тёмном вагоне он слушает исповедь убийцы, лицо которого в лунном свете не соответствовало страшному, а скорее, грустному, рассказу.
Сойдя на пустынной станции и взобравшись в горы, Серафим приковал себя цепью, найденной в вагоне товарного поезда, к дереву. Пути назад нет. Ключи брошены в пропасть. Постепенно он теряет силы. И вороны всё более густой и постоянной толпой ожидают вокруг его смертного часа. Но даже здесь, на «столпе», временами жестоко наплывают то голод, то похоть.
Вот и прошёл герой свой путь – путь Мученика.

Эпилоги №1 и №2, автор пишет, как бы играя, вернее «манипулируя» сюжетом, показывая, что всё это могло бы быть…

«В целом, роман «Если бы я не был русским» материализован в противофазе с процессами, разложившими последнюю «империю зла» в истории человечества. Однако здесь не подходят никакие образы соответствия, даже противофазные, а только временные в качестве координат привязки. Всё остальное в романе не вместе с эпохой, а перпендикулярно от неё. Особенно «не вместе» главный герой романа Серафим Бредовский, и настолько не в ногу со временем, с обществом, его окружившим, как ночной кошмар, с его любовными поединками-дуэлями, с родными, друзьями, с самим воздухом, которым он дышит, что удивительно, как много страниц до конца романа ему удаётся продержаться. Это что-то вроде истории о человеке без кожи или тех, кому нельзя появляться на солнце без скафандра астронавта» (Ю.Морозов).
Роман на самом деле - вне времени. В перспективе вечности слова «Перестройка» и «Горбачёв» - категории эфемерные, а искусство и настоящая литература, каковой является роман – субстанция вечности.









«ЗОНА ВОЗВРАТА» ЮРИЯ МОРОЗОВА



По количеству страниц «Зону возврата» и «Парашютистов», написанных в 1992 г., наверное, не совсем правильно относить к романам. Тем не менее, сюжеты, композиции, количество героев и все литературные тонкости автора в этих вещах, позволяют называть их таковыми. Начну с анализа первого – «Зоны возврата».
Роман-путешествие порождает по прочтении его, прежде всего, мысль об одновременном бегстве главного героя, Ивэна, от судьбы и погони за ней. Погони за неизвестностью, за неисполнимостью и исполнившимся когда-то, воплощённом в образе женщины-незнакомки, может быть, несостоявшейся сестры, а возможно, отнятой в ранней молодости возлюбленной. События и настроения героя то и дело сменяются, реагируют на мигающие сигналы маяка Афродиты, заворожившей его прозрачным зеленоватым, слегка раскосым разрезом глаз. В погоне за ней он путешествует по России, а, скорее всего, по жизни (между прочим, с любимой молодой женой Илоной).
Ещё не на первом плане и не в виде отдельного героя, начинает существовать, преследовавшее в дальнейшем Ю.Морозова, чувство реальности двух сущностей в человеке, и в нём тоже. В «Зоне возврата» - вторая суть – это мерзкий карлик, толкающий Ивэна на неприглядные и даже грязные поступки, авантюры, одетые в платье приключений и неодолимого влечения к «сестре-незнакомке»: «Её звенящая, как струна, фигура прорезала десятиэтажной высоты вокзальное стойло щемящей душу мелодией, и не слушать её не было сил». Так герой превращается в сомнамбулу . И выводит его из этого состояния только их взаимная любовь с женой Илоной.
Ивэн и Илона – созвучие имён, изобретённое супругами. Они предстают перед нами, как красивая и интеллигентная пара. Но у каждого за плечами своя история. Илона вся устремлена в будущее, поглощена любовью к мужу. Если она и оглядывается, то для того, чтобы ответить на его размышления , пофилософствовать вместе, в чём-то попытаться убедить его. Жить с ней «фантастически легко и просто», «с ней, как с ангелом, естественно, падшим». До встречи с ней даже сама жизнь угнетала его, «как тяжёлая болезнь с ранних лет», представляясь «зоосадом олигофренов и даунов». В юности он решил «медленно, но верно осуществлять Уход». Строил планы побега на реактивном истребителе, на котором нужно взлететь высоко над морем и спикировать на его дно: «Одним дураком меньше, да и военной игрушкой». Именно для осуществления этого замысла Ивэн и пытался поступить в лётное училище. Уход стал сверхзадачей жизни. И хотя любовь к женщине порою заставляла его притормозить свои «мечты», и «жил он давно не мальчиком, производственный процесс любовного дела, всегда несколько травмировал его трансцендентную душу». Второй навязчивой идеей, посетившей Ивэна, стала мысль о сестре, как связующем звене с миром женщин. Она всё сильнее уводит его за манящим в пропасть карликом. В погоне за незнакомкой, уже в Киеве (до этого были Питер и Москва), Ивэн знакомится с некой Ольгой, отнюдь не являющейся той самой незнакомкой, и попадает в грязную историю. Он пытается сделать усилие и уйти от разворачивающейся ситуации, но слышит свой же голос: «Этого вина и этой женщины ты всё-таки не пробовал». Карлик совсем осмелел, и Ивэн очнулся среди «порнографического безобразия», хотя «слава Богу, он, Ивэн, был здесь уже ни при чём».
Ивэн и Илона, супруги И-И, добрались до деревушки на берегу Днепра. Здесь на лоне почти сказочной природы они разбили палатку и…зажили счастливо. Ивэн думал об Илоне, что она «спасла его от заскорузлого одиночества, от одинокой погони за иллюзиями и от смерти в одиночке себя». Но там, в «пятом измерении одиночества», в самом запылённом и дальнем углу души восседал на троне «маленький, пугливый карлик, которому подвластно всё, что в нём Ивэне есть плохого и хорошего». И когда Ивэн в порыве искренности хочет кинуться Илоне в ноги и всё ей рассказать, то… «Нет,- сказал вдруг кто-то внутри, - я не хочу. Одиночество человеку необходимо, и я , то есть ты, имеешь право на него». «Ты лишишься своего «Я», своей неповторимости, если вывернешь себя наизнанку и покажешь меня, то есть себя всем или хотя бы Илоне. Ведь она – не ты. «Я» - это последнее, что у тебя есть, и отнять его ничто не в силах: ни время, ни смерть ,ни даже любовь. «Я» с тобой навсегда и в этой, и в прошлой, и в будущей жизни».
Мимо супругов И-И проплывают пароходы, и им кажется, что это государства, страны со всеми людскими отношениями, что в них есть. А они наблюдают их, словно «совершенномудрые», хотя и их философствования заканчиваются чаще в постели. Однажды ранним утром, оторвавшись от тёплого плеча Илоны, Ивэн вышел на берег один, и вновь увидел стоявшую в задумчивости у борта проплывавшего в этот миг парохода ту , ради которой менял карту их путешествия мгновенно. И опять – погоня. А Илона, молча, следует туда, куда её тащит «осатаневший муж».
Илона размышляет о «зоне возврата»: «Но на самом деле этих зон или даже точек вокруг предостаточно и без родины или старых друзей. Они то в каких-то совсем незнакомых людях, в предметах, в домах, в собственных мыслях, в примитивном эгоизме, в сексе. Разве ты никогда не залетал в своих устремлениях, а иногда и в реальных достижениях на седьмое небо и, напоровшись на эту проклятую зону, кубарем летел на землю, или прямо в дерьмо». Илона для Ивэна «своя, родная, не таинственная». Он устремляется всё глубже в «зону», едет за «раскосой Афродитой» в Крым. Супруги И-И оказываются в деревушке на скалистом берегу моря, бывшей родиной Ивэна, где он не был уже тринадцать лет. Однако встреченные им знакомцы из прошлого в упор не узнают Ивана (настоящее имя Ивэна), «сынка» того вояки, который жил с женой в синем деревянном доме с верандой на окраине села. Впрочем, дом давно сгорел.
Пустой пляж за скалой, незнакомка, а теперь Ивэну известно её имя- Вероника, всё сильнее притягивают его ежедневно. Он изобретает уловки, чтобы сблизиться с ней. Её ноги – «мраморные колонны жертвенника Афродиты», развевающаяся на ветру юбка, открывающая их, мучают неотразимым желанием поцелуев, испытав которые, он уже не может существовать без них. Внезапно возникает черноусый муж Вероники, а на самом деле тот мальчишка-грек, поставленный когда-то Ивэном на колени на этом берегу. Потому что любили они одну и ту же девушку Клару, и Макс угрожал клинком , но Иван исхитрился, добыв пистолет отца, против которого грек оказался бессильным. « Ну,слава Богу, - подумал Ивэн,- кажется, всё возвращается на свои места, и меня несёт вдоль прежних берегов да ещё с теми же действующими лицами. Только вместо луны мир освещён более яркой иллюзией, и это от её света Клара превратилась в Веронику, а Грек, кажется, и тогда был в светлых брюках».
Во снах Илона видит, как красивая женщина хочет столкнуть Ивэна со скалы. И уговаривает мужа уехать из этих мест, где она ревнует его даже к морю. И «между сном и реальностью есть отпущенный Богом срок»…
Финал. Супруги И-И идут с рюкзаками на пристань, где ждёт их спасительный, увозящий в будущее пароход. Только вдруг за углом дома мелькнул сарафан Вероники. И Илона, которую муж оставляет чуть-чуть подождать его на краю дороги, видит почти вещественно, как Ивэн переступил светлую черту. Там ,за углом, в узкой белой улочке и происходит последняя встреча с Греком. Завершается судьба Ивэна.
«Посторонний наблюдатель, если бы таковой случился здесь в этот момент, мог бы видеть, как он перелетел через край обрыва, словно завернувшийся в себе ёж, но первый же удар о камень на склоне внизу раскрыл его, а дальше вместе с грудой щебня и пыли, с сорванным с плеч и катившимся рядом рюкзаком, он то летел, то катился, как подстреленная птица, с широко распластанными крыльями». Его вынесло на тот пляж, где тринадцать лет назад он должен был лежать, зарезанный Греком. Для Клары он умер ещё тогда. Впрочем, автор предоставляет читателю решать – произошло ли всё это на самом деле или нет. Вероника просыпается на берегу и размышляет о том, какой удивительный сон и сколько подробностей выросло из одной фразы матери о существовании у неё брата, сына её отца, но не её, из воспоминаний о том парне, что преследовал её на Московском вокзале в Питере.
Может быть, мне удалось передать лишь часть одной мысли, вложенной автором в сюжет и композицию. По крайней мере, так это увиделось мне. А вообще, «Зона возврата», бесспорно, имеет целое подводное царство любопытных идей, рассмотрение которых потребовало бы большой статьи, написанной профессионалом.



«ПАРАШЮТИСТЫ»

Рок-драма «Парашютисты» в журнале «Континент», где она была напечатана в 1992 г. (№72), названа рассказом, но явно не вмещается в рамки этой литературной формы.
В «Парашютистах» отображены времена, когда о рок-н-ролле много говорили и переживали о нём. Описано это время правдиво, ярко, остро, потому что создавал драму человек, бывший внутри этого измерения и этих событий. Детально прописана молодёжная субкультура на фоне начала 90-х годов.
Читателю предстоит самому решить вопрос, прав автор в своём философском осмыслении этого времени или нет. Прежде всего, ставится вопрос о смысле существования рок-музыки, как части Искусства. Тема решается развитием и в чём-то противопоставлением судеб двух музыкантов: не продающегося и не идущего ни на какие компромиссы Василия Голодного, оставшегося в тени и безвестности, и его друга Волкова, затянутого в «полузвезды» своим временем и бьющегося в ритме пульса «рок-тусовки». Гибнут оба, и мы постепенно понимаем, почему.
Все, кто знал автора, Юрия Морозова, более всего узнают его самого в В.Голодном. Волков, встав на путь рок-музыкантов новой волны, поддерживаемых в своих вылазках на сцену бывшими комсомольскими вожаками, взявшимися за новую для себя работу по устройству гастролей, постоянно пребывает в смятении душевном и сердечном. Среди многолюдного концерта часто ему хотелось рявкнуть: «Ну, что как мухи на дерьмо слетелись». В очередном «Усть-Пропащинске», где «звезду», с которой в поездке странствует Волков, полуживую и пьяную вытаскивают на сцену, а после «неё» на сцену выходит «группа спившихся пионерок». В эту поездку с ними, поддавшись уговорам Волка, поехал и Голодный. И когда он после «пионерок» вышел на сцену со своим религиозно-философскими балладами, на которые он перешел с некоторых пор, из зала кричали: « А мы в Бога не верим!» «Металл давай!» и т. п. «Без атрибутов рокера, без прихлебателей и приятелей в своём потёртом пальто до пят с полевой сумкой из кирзы через плечо», - таким мы узнаём в нём Юрия Морозова конца 70-х, идущего через Дворцовую площадь на работу в аппаратную «Мелодии» в Капелле…
«Первопроходцы, бывшие и настоящие, у этой публики были не в цене, и больший энтузиазм вызывал какой-нибудь Мишка, с которым не так давно ещё вместе пиво у ларька распивали, а теперь он, глядишь, из Гамбурга на своём «мерсе» прикатил. Вот это круть.».
Василий Голодный бросает гастрольные выступления, устраивается на работу в больницу медбратом. «В глубине души Волков сочувствовал Голодному и знал, что он, Волк, прост, как говорящий Валенок, а Вася – человек. Почувствовал лажу в том, что происходит с роком, вообще с людьми вокруг, с ним самим тоже, и плюнул на эту круговерть». «Ведь по началу все они были просто парнями с гитарами, запевшими о том, о чём больше не могли молчать. Потом из них стали делать артистов…»
Автор обнажает свою позицию и взгляд на современный ему советско-российский и западный рок: « Да, ему, Волку, нужно совершить в своей паршивой полузвёздной жизни что-то подобное тому, что сделал Голодный. Вырваться из толпы проституирующих на чём угодно стебков-пареньков, девочек-однодневочек и рок-монстров, сначала утрировавших свою монстровидность в шутку, а потом уже всерьёз, за деньги, потому что теперь уже они не в силах что-либо изменить»… «Доморощенным рок-мефистофелям, конечно, далеко было до сатанинских шоу-шабашей Мефистофилей из-за бугра…» Но проблема, по мнению автора, в том, что все они, в том числе и В.Голодный, «мечены печатью рок-н-ролльного проклятия». А когда-то все они вместе были «бескомпромиссными подвальными бойцами, пока не вознеслись на сомнительные вершины»…
Гастрольный быт звёзд и полузвёзд состоит из бесконечных пьянок, случайных связей, совершенно нелепых, возникших, казалось бы, на пустом месте разборок и драк, в которых реализуется накопившаяся агрессия и недовольство собой. Волков уже почти не способен на дружбу и верность. После одинокой смерти Васи Голодного в больнице, он опять куда-то едет, не подумав о том, что надо проводить близкого друга. И только потом, когда отчаяние в силу многих обстоятельств, происходящих с героем драмы, окончательно рвёт его душу, он с глубокой тоской и какой-то сладкой болью вспоминает их общее рок-н-ролльное прошлое, молодой задор, их пение «на голоса» в один микрофон, игру на дешёвеньких гитарах. А любовь? И здесь он оказывается парашютистом, летящим в пустоту и не ведающим, где произойдёт посадка. Встречи с ним добивается непризнанная рок-певица Инна, поющая его и Голодного песни, пение её он, строгий судья над женщинами, проникающими в рок, слышит случайно с помятой магнитофонной ленты в каком-то городе, в какой-то дымной и пьяной компании. Инна поёт хорошо. Но у Волкова так и не выдалось времени встретиться с ней. А возможно даже, именно он в той стычке с «афганцем» в метро убил её двоюродного брата, так нелепо и случайно. Ведь Волков никогда не имел с собой ничего острее ключа от квартиры, а тут этот офицерский ножичек «Викторинокс», подаренный приятелем иностранцем…
Судьба Инны закономерно рушится в полной жизненной неустроенности.
«Потом он сравнивал их жизнь с лестницей в смутное никуда, у которой каждая ступень – новая песня или новый концерт. Куда ты идёшь по ней? – Спрашивал Голодный у Волкова, и тот не знал, куда, но пока он шёл по ней у него были деньги, известность, развлечения. Но, может быть, конец лестницы, уходящей в клубящийся туман будущего, свисал над пропастью?»
Мирный, философичный, лирик по сути своей Волк в гастрольных тусовках нередко внезапно впадает в агрессию и жестокость. Он едва не задушил «Крысу», любовницу рок-звезды, уколовшую его мужское и профессиональное самолюбие сравнением «со своим парнем». После такого нравственного падения он вспоминает свой последний разговор с Голодным о том, что «их рок-н-ролльной судьбой, которой, как чувствовал Голодный, правит не Бог, а Сатана, провоцируемый ими самими, их образом жизни «не выше пупка», их музыкой, где преобладающий размер поступи Сатаны, их беснованием на сцене». «Музыка, как проникновение в запредельное пространство» - так должно быть, по мнению автора. « А проникновение в запредельное пространство с Волком встречались всё реже, а всё чаще игра превращалась в нудную рутину на фоне пёстрых бардаков». Они с Голодным давали обет «ни одной нотой не служить режиму», а теперь «режим стриг с рокеров купоны». «А рокерам, не всё ли равно, кто устраивает концерт? Для них ведь главное деньги, слава и тёлки». Автором дан анализ современных хитов: маршеобразность, задорность и боевитость, тексты, написанные лозунгами и клише из культурно-патриотического обихода», «блатной лагерной феней», «кабацкой лирикой» и пр. Увы, звёзды «с рождения поражены системой в голову, мыслить иначе просто не могут». «Сложный химический сплав этот, по западной тлетворной технологии разлитый в формы разного достоинства, и дал нам плеяду замечательных мастеров «русского рока».
Волк спрашивает Васю, зачем тот поёт и почему не уехал за границу. А Голодный отвечает так: «Я знаю, где я живу, но почему-то должен петь для них, хочу я этого или нет. Наверное, воля Божья…» Волкову везде видится только «российский апокалипсис» и «рожи», а не лица. «Ларьки, как грибы после радиоактивного дождя, заполонившие улицы ограбленных городов…»,
Старухи, роющиеся в помойке и т п. В Волкове нет смирения, нет просвета, в который бы он увидел возможность своего духовного возрождения. Только нахлынувшая было любовь к Инне, вызывают желание бросить всё и уехать, может быть, с ней далеко, где будет чистый мир Земли с лесами и птицами в них, будет гитара и книги. Возможно, даже он сам напишет что-нибудь. Но за поездками и тусовками к Инне он опоздал. Приятель, зазвавший его поговорить, посидеть в «Сайгоне», нежданно поведал историю, случившуюся недавно с его другом в одной старой коммуналке за Казанским собором, куда они с приятелем попали, «сняв» две «герлы» на Невском. Одна так затосковала, что под утро повесилась в отхожем месте. И отвезли её, как безродную, в Мед. институт, где, наверное, уже распотрошили студенты… Из этого рассказа Волк понимает, кто была та «герла».
И сам Волков одинок и бесприютен. Он идёт домой, в нору, словно раненный зверь. А там, положенный на верхнюю полку над раковиной, помытый им после страшного происшествия в метро «Викторинокс», случайно соскальзывает вниз и рассекает ему вену на локтевом сгибе. И наш рокер не сопротивляется судьбе, подставляя руку под струю тёплой воды. Только всё та же мужская гордость (боится, что жена, которую он разлюбил, подумает – «из-за неё») вдруг заставляет его бежать в «Скорую». Он входит в лифт, из которого ему затем не выйти. Только двери его внезапно открываются – и Волков выходит из вагона метро на той самой станции, где и собирался выйти тогда…в самом начале.
«Парашютисты» читаются на одном дыхании. Видимо, не зря писатель Владимир Максимов, в 1991 году ещё бывший редактором «Континента» и живший в Париже, по прочтении этой вещи Юрия, позвонил автору и дал «добро» на напечатание «рассказа».






Авторы сайта выражают благодарность Алексею Лямину & The Beatles forever

Copyright © Нина Морозова 2017.